Ликует буйный Рим... торжественно гремит
Рукоплесканьями широкая арена:
А он -- пронзенный в грудь,-- безмолвно он лежит,
Во прахе и крови скользят его колена...
И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?
Он презрен и забыт... освистанный актер.
И кровь его течет -- последние мгновенья
Мелькают, -- близок час...
Вот луч воображенья
Сверкнул в его душе...
Пред ним шумит Дунай...
И родина цветет... свободный жизни край;
Он видит круг семьи, оставленный для брани,
Отца, простершего немеющие длани,
Зовущего к себе опору дряхлых дней...
Детей играющих -- возлюбленных детей.
Все ждут его назад с добычею и славой...
Напрасно -- жалкий раб, -- он пал, как зверь лесной,

Бесчувственной толпы минутною забавой...
Прости, развратный Рим,-- прости, о край родной.
Не так ли ты, о европейский мир,
Когда-то пламенных мечтателей кумир,
К могиле клонишься бесславной головою,
Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без надежд -- игралище детей,
Осмеянный ликующей толпою!
И пред кончиною ты взоры обратил
С глубоким вздохом сожаленья
На юность светлую, исполненную сил,
Которую давно для язвы просвещенья,
Для гордой роскоши беспечно ты забыл:
Стараясь заглушить последние страданья,
Ты жадно слушаешь и песни старины,
И рыцарских времен волшебные преданья --
Насмешливых льстецов несбыточные сны.